Виктор Каган

Не напитый
Не наетый
Укрощал ты дух и плоть
И прекрасные куплеты
Нашептал тебе Господь

Ну и что
Вот стих раздался
Из твоея из груди
И кому ты на хрен сдался
Сам любезный посуди
Борис Белкин

И время не промах и я не простак –

дурацкий колпак не заслужен,

а коли менял золотой на пятак,

то был мне пятак этот нужен.

Под пятку положен, он мне помогал.

Истёрся, но служит доселе.

А тот золотой, что тогда поменял,

пропил бы, как пить дать, в неделю.

Сочувственно скажут: «Дурак ты, дурак

и сдуру поверил в приметы».

А я положу под подушку пятак

и так поумнею к рассвету,

что, если подвалит ещё золотой,

а он ведь подвалит – я знаю,

его с непростою своей простотой

опять на пятак поменяю.

мы сидели на патриарших прудах

да да именно там

говорили о всякой всячине

и вдруг он сказал

я слышал что

если я говорю с богом это молитва

а если бог говорит со мной это шизофрения

ты это к чему спросил я его

да так ответил он и замолчал

я раскурил трубку

он катал в пальцах потухшую сигарету

губы его беззвучно шевелились

выговаривая тишину

вместе с ним замолчал мир

и превратился в немое кино

как будто кто-то выключил звук

и включил вместо него ощущения

трубочный дым обернулся запахом дикой вишни

трепет крыльев бабочки пробежал по щеке

движение влаги в дереве отзывалось в крови

солнечный свет прижимал веки к глазам

невидимый переводчик переводил

с языков шести чувств

на язык седьмого

и несказáнная тайна мира

отражалась в зеркале жизни

чётко светло и чисто

а он всё катал в пальцах сигаретку

его молчанье было музыкой музык

устремлявшейся в небо вопросом

ты слышишь меня боже

боже ты слышишь меня

ты слышишь

слышу

раздался голос

А вам-то чо?! А нам ничо –

ни холодно, ни горячо,

ни лево и ни право.

А нам что водка, что первач,

что повитуха, что палач.

Налей стакан отравы.

Да мы-то чо? Мы шваль и голь,

а ты гляди какой король!

Налей ещё стаканчик.

Не жмись – мы как никак народ.

Кто не работает – не пьёт.

Айда, король, в шалманчик –

не всё ж топтать парадняки.

В тепле развяжем языки,

натрепем на пятнашку,

ещё нальём, потом споём,

заплачет каждый о своём,

рванув навзрыд рубашку.

Да ты мозги-то нам не парь,

король – он типа тот же царь.

К народу надо ближе.

А кто народу блин не рад,

народу нужен в аккурат,

как балерине лыжи.

Так что давай не ссы, браток,

побудь с народом хоть чуток,

а королева – хрен с ней,

успеешь под её каблук.

Ты друг народу иль не друг?!

Сегодня пей, хоть тресни.

Куда он денется твой трон?

Расслабься. Выпить ты должон.

Ну, ты даёшь – не хоцца.

Ты царь – так пей за свой народ,

а то гляди он не пойдёт

за твой престол бороться.

Мы? Пьянь?! Да ни в одном глазу.

Ты наверху, а мы внизу –

основа вертикали,

тот самый грёбаный бетон,

на коем держится закон,

чтоб мы не выступали.

Давай на посошок ерша

a больше – ни, и больше – ша.

Держи мозгú в прохладе.

И нам пора – уже зовут

на ратный подвиг и на труд

страны родимой ради.

Дай пять! Уж больше не судьба

нам вместе пить. Зовёт труба.

Смотри нам – правь, как надо!

А ежли мы чего не так,

ты не смущайся – бей в пятак,

нам царский гнев – отрада,

поскольку мы ... А мы-то чо?

А мы ничо через плечо

с кудрявым эпилогом.

Махнём, не глядя, шиш на грош?

Как, на похмелку-то даёшь?

Ну молоток! И с Богом!

мать сыра земля

Всё это нас, остающихся для –

сказки, что будет пухом земля,

что им подстелит стареющий Бог

пух, а не сенник, пронзающий бок,

и не дощатый тюремный настил.

Что же при жизни Он их не простил,

складывал заживо в прах, а не в пух,

вместе с дыханьем вытряхивал дух,

на колесе календарном пытал,

Молоху скармливал, бил наповал?

Вышли из праха, в прах возвратясь –

в глину, в суглинок, в осеннюю грязь.

Тихо, спокойно, без лишних затей

мать переварит останки детей.

Будем всё реже сюда приходить,

красить оградки, слова говорить,

припоминая, в меру скорбя,

скорбью своей утешая себя,

и, поминая их стопкой до дна,

слушать как в сердце стихает вина.

И понимая, что ляжем не в пух,

сказкой о пухе баюкаем слух.